— Бабушка, открой глаза, открой! — упрашивал он, а потом заревел: — Ну, открой же!..

Бабка глаза не открывала. Говорунья бабка молчала. Колька попытался утащить ее из сенок в избу, в тепло, перепачкался кровью, но тяжела сделалась маленькая бабушка, тяжела.

Тогда Колька сжал кулаки, почти спокойным и оттого сразу повзрослевшим голосом произнес:

— Я сейчас, бабушка, я их…

Он побежал к тому месту, где немец уронил карабин, схватил его и принялся палить в окно бани.

— Нате! Нате! Гады! Лиходеи!..

На выстрелы прибежали люди, отняли у Кольки карабин.

Глянул Колька — перед ним в шинели, с ремнем через плечо командир, свой командир, красный, русский, советский. Уткнулся Колька в пряжку ремня и разрыдался.

Командир гладил мальчишку по спине, и по скулам его перекатывались желваки. Сквозь рыдания Колька проговорил, показывая на баню…

— Они там… Они… бабушку…

Немцы забились на полок, на котором парятся люди русские веником. Вынули их оттуда красноармейцы, пистолет у Кушке отобрали. Увидел Колька постояльца своего и «благородного» Кушке с поднятыми руками, бросился на них, как зверек, царапать стал. Солдаты сначала вроде бы не замечали такого произвола в обращении с пленными, но потом со словами: «Будет, будет, малец!» — оттащили Кольку от немцев. Те в страхе прятались за спины красноармейцев от осатаневшего Кольки. Его они боялись больше.

Командир с бойцами и с Колькой вошли в избу, подняли бабку русские люди, положили на скамью, постояли над ней с обнаженными головами целую великую минуту. После этого накрыли Меланью Тимофеевну красноармейской плащ-палаткой, и командир, прокашлявшись, глухо сказал:

— Схоронить бабушку вместе с бойцами, павшими в бою за эту деревню.